Широта недовольства в России уже признаётся властями. «Люди ждут», — вынуждены выдавливать из себя кремлёвские спикеры. Интернет-блокировки, авиаколлапсы, закрытия больниц, фискальное давление, наконец, топливный кризис с мордобоями на заправках… Раздражение, часто озлобленность стали настроем миллионов. Но режим спокойно, даже презрительно взирает с кремлёвской высоты. Злость не выхлёстывается ни в протест, ни тем более в бунт. Акции внутреннего повстанчества долго не набирают массы.
Стабильность системы подстрахована репрессивным аппаратом и грандиозным внушением «нормализации». Срабатывает сложный комплекс социально-экономической амортизации и ментальной защиты. По концовке создаётся иллюзия монолитного согласия. Хотя реально покорность расколота на слои принципиально разной природы.
Самые деморализованные страты — обеспеченные верхи среднего класса и столичная интеллигенция. Некогда локомотивы ценностного протеста, ныне являют жалкое зрелище. Заземляют не только страх перед карателями и забота об остатках комфорта. Вовлечённость в информационные потоки, регулярная переработка поражений, внушает страх и безнадёгу. Интеллектуальный класс намертво скован выученной беспомощностью. Убежищем остаётся опустошённый цинизм, отторжение совести и искренности.
Ниже на социальной лестнице расположились миллионы получателей бюджетных трансфертов, низкоквалифицированные служащие, малоимущие семьи. Их выживание напрямую привязано к государственным выплатам. Психология этой страты целиком определяется ментальным кодом «лишь бы не хуже», унаследованным ещё из СССР. Радикальные перемены ассоциируются с тотальным хаосом. Ужас за минимальную подушку безопасности, гарантированную государством, отшибает саму мысль о сопротивлении.
Противоречиво положение самозанятых и мелких предпринимателей «гаражной экономики». Здесь рулит жёсткий прагматизм. В теневом секторе выстроена параллельная реальность, автономная от государства. При этом межличностное доверие разрушено атомизацией, понятие солидарности забыто: «Движут только страх и голод». Эти люди, круглосуточно занятие своим микробизнесом и семейным выживанием, чужды рефлексии. Им и некогда протестовать-бунтовать. Панически чураются любой политизации, способной привлечь в их тень внимание контролирующих органов. Рискнуть готовы только при конкретном ощутимом выигрыше. О чём и пора задуматься.
Скрытая решимость конденсируется, пусть это и покажется странным, в промышленной среде, в депрессивных моногородах. Которая — это важно понимать — плотно пересекается с «гаражной» стратой. При расцвете «военного кейнсианства» государство направило сюда беспрецедентные финансовые потоки. Застойная нищета провинции обратилась покупной лояльностью. Но рабочая среда тоже мыслит прагматично и материально, к тому же обладает колоссальной бытовой устойчивостью. Постепенное выгорание бюджетного потенциала вполне отфиксировано. «Самопанцирь» периодически прорывается столкновениями на понятиях о справедливости. Это ситуации уже не единичны. Но пока и не тысячны.
Ближе всего к бунту социальное дно, маргиналия и криминалитет. Эти бунты пока что — просто выплеск социальной агрессии, бросок с ножом на мента, а чаще друг на друга. Но социальная радиация сгущается в бытовом насилии, в уличной преступности. Хаотичная решимость катализирует стихийную движуху на элементарной ненависти. Возрождение организованного криминалитета — сложный процесс, способный завернуть вплоть до «бандповстанчества», ужасающего номенклатуру.
Получается, разновекторное недовольство взаимно погашает друг друга. Именно такое верчение на холостом ходу и требуется властям. Пар выпускается через взаимную бытовую агрессию. Смыкание же с подпольем блокируется страхом перед любым будущим.
Режим перевязывает общественную энергию гнилыми, но парадоксально прочными узлами. Сами они не развяжутся, а догнивать способны десятилетиями. Социальное пробуждение возможно только через напряжное и рисковое разрубание этих узлов. Наивно ждать, что партизанское движение пополнится инициативой обывательства. Придётся предпринимать свои усилия. Перешагивать высокий социальный порог. Формировать ячейки низовой солидарности в тех же «гаражах», ибо больше практически негде. Такие действия — сами по себе риск, не слабее желдордиверсии.
Рабочие коллективы, маргиналия и «серая зона» — три среды потенциального отклика. Каждый конфликт с начальством может внезапно обрести историческое значение. Если будет своевременно отфиксирован, идейно и политически заряжен. А главное, переведён в наступательное действие прежде, чем власти успеют погасить насилием, внушением или подкупом. За годы войны можно было убедиться: само не пойдёт. Наоборот: идти придётся самим.