Я 24.06.2026 отказался не от свободы. Я отказался от свободы ценой самооговора.
24 июня 2026 года в Земельном суде Берлин I прошло заседание по вопросу моего досрочного освобождения.
В конце мне сообщили, что в досрочном освобождении отказано.
Главная причина всё время была одна и та же: я не “прорабатываю преступление”. Иными словами: я не признаю приговор, не признаю вину и не соглашаюсь с утверждением, что совершил то, чего, по моему твёрдому убеждению, я не совершал.
Я заявляю публично:
Я отказался не от свободы.
Я отказался от свободы ценой лжи.
Я отказался от свободы ценой самооговора.
Я отказался от свободы ценой молчания.
Если цена моего освобождения состоит в том, что я должен признать приговор, который считаю ложным, отказаться от пересмотра дела, реабилитации, публичного расследования и парламентского контроля, то это не свобода. Это сделка: свобода в обмен на отказ от самого себя.
Я эту сделку не принимаю.
Что произошло 24.06.2026
Заседание было закрытым. По моему восприятию, оно проходило не в том кабинете, который был указан в приглашении. Журналистов не допустили. На моё заявление о допуске прессы я не получил решения ни до заседания, ни во время заседания.
Я спросил, кто будет фиксировать ход заседания. Мне, по смыслу, было сказано, что судья одна и протокола не будет.
Я заявил, что важные документы были переданы мне не полностью и не вовремя. Заключение тюрьмы от 07.05.2026 я получил только 22.06.2026 в 19:25. Заключение Генеральной прокуратуры Берлина до этого было передано мне не полностью; в частности, отсутствовала страница или важная часть обоснования.
Несмотря на это, заседание было проведено.
Мне, по смыслу, было сказано, что не так важно, получил ли я отдельные документы полностью. Я якобы знаю общий смысл претензий. А недостающую страницу, возможно, получу позже, после заседания.
Я заявляю публично: в правовом государстве так нельзя решать вопрос о свободе человека.
Без полных материалов нет настоящей защиты
Если решается вопрос о свободе человека, этот человек должен заранее получить документы, на которых будет основано решение.
Я не могу защищаться от оценки, которую не знаю полностью. Я не могу отвечать на заключение, которое мне передали только за два дня до заседания вечером. Я не могу спорить с обоснованием, части которого у меня нет.
Это не честное заседание. Это решение при исключении реальной защиты.
“Проработка преступления” как средство давления
Слово, которое снова и снова использовалось против меня, — “проработка преступления”.
От меня хотят, чтобы я якобы работал над своим преступлением. Чтобы я якобы показал раскаяние. Чтобы я якобы признал себя преступником.
Но я отрицаю преступление. Я считаю приговор ложным. Я борюсь за пересмотр дела, реабилитацию и расследование. Я делаю это законными методами: заявлениями, жалобами, обращениями в суды, обращениями в международные органы, документацией, работой с прессой и обращением к парламентариям.
Если мне говорят, что без “проработки преступления” не будет свободы, это практически означает:
Признайся — тогда, возможно, получишь свободу.
Молчи — тогда, возможно, получишь свободу.
Откажись от борьбы за реабилитацию — тогда, возможно, получишь свободу.
Перестань публиковать имена и документы — тогда, возможно, получишь свободу.
Мой ответ:
Нет.
Я не признаю того, чего не совершал. Я не буду молчать, чтобы берлинская юстиция сохранила лицо. Я не прекращу публиковать документы. Я не прекращу называть имена должностных лиц, если это нужно для расследования. Я не прекращу бороться за пересмотр дела и реабилитацию.
Моя якобы опасность
Генеральная прокуратура Берлина утверждает, что я представляю угрозу обществу.
Я говорю: я не представляю угрозу обществу. Я представляю угрозу тем, кто несёт ответственность за фальсификацию, защиту и последующее прикрытие этого приговора.
Эта угроза не физическая. Эта угроза не преступная. Эта угроза правовая.
Она называется: расследование.
Она называется: публикация.
Она называется: пересмотр дела.
Она называется: парламентский контроль.
Она называется: уголовная, дисциплинарная и политическая ответственность.
Я опасен для юстиции, которая боится документов. Я опасен для прокуратуры, которая боится публичности. Я опасен для системы, которая превращает защиту прав в “опасность”.
Если всё было законно, почему тогда боятся публичности?
Если всё было правильно, почему боятся публикации документов?
Если нечего скрывать, почему не допустили прессу?
Если решение чистое, почему важные документы я получаю поздно или не полностью?
Публикация имён и документов
Мне ставят в вину, что я публикую документы и имена их авторов.
Да. Я публикую документы.
Да. Я называю имена должностных лиц.
Да. Я буду продолжать это делать.
Я делаю это не как угрозу. Я делаю это как документацию.
В правовом государстве должностные лица не могут быть невидимыми, если их решения касаются жизни, свободы, семьи и будущего человека. Тот, кто действует от имени государства, должен выдерживать общественный контроль.
Я публикую не личную месть. Я публикую общественную ответственность.
Голодовка как якобы нарушение
На заседании мне заявили, что у меня в тюрьме были “нарушения”. В качестве примера были названы мои голодовки.
Это цинично.
Мои голодовки не были нарушениями. Они были последним протестом против блокировки моего доступа к защите. Без голодовки я в нескольких ситуациях не получил бы доступа к секретарю суда, не добился бы реакции на срочные заявления и не сдвинул бы заблокированные процедуры.
Сначала блокируют доступ к защите.
Потом человек протестует.
Потом протест используют против него.
Это не исполнение наказания. Это механизм запугивания.
Почему моя свобода опасна
Моя свобода не опасна для общества.
Моя свобода опасна для версии берлинской юстиции.
На свободе я мог бы эффективнее требовать материалы дела. Я мог бы легче искать адвокатов. Я мог бы общаться с журналистами. Я мог бы напрямую обращаться к депутатам Бундестага и берлинского парламента. Я мог бы с полной силой добиваться пересмотра дела, реабилитации и публичного расследования.
Именно это, по-видимому, является проблемой.
Тюрьма уже в своих документах отрицательно оценила мою публичную критику, моё настаивание на невиновности, мои жалобы, моё намерение продолжить публикации и мой “борьбу против немецкой юстиции”. Моя защита не только блокируется. Она затем ещё и объявляется опасностью.
В этом суть моего дела.
Депортация как следующий шаг?
Я считаю возможным, что теперь риск выдворения или депортации станет ещё выше.
Почему?
Потому что моё освобождение было бы проблемой для берлинской юстиции. Но и окончание срока заключения тоже будет проблемой. На свободе я не буду молчать. Я продолжу бороться: за пересмотр дела, реабилитацию, парламентское расследование и правовую ответственность.
Я живу в Германии с 1992 года. У меня есть сын. Я публично известен как противник режима Путина. Моя организация UnKremlin e.V. признана в России “нежелательной организацией”. Депортация в Россию была бы для меня политически опасной.
Тем не менее процедура выдворения уже запущена.
Я спрашиваю общественность: неужели российского анти-путинского активиста, который живёт в Германии более тридцати лет, после приговора, который он считает ложным и продолжает оспаривать, сначала изолируют, затем принуждают к самооговору, а потом удалят из Германии?
Кому это служит?
Безопасности населения?
Или устранению неудобного свидетеля?
Чего я требую от журналистов и парламентариев
Я не требую особого отношения.
Я требую публичности.
Я требую, чтобы журналисты проверили:
Почему прессу не допустили?
Почему важное заключение было передано мне только 22.06.2026 в 19:25?
Почему заключение Генеральной прокуратуры было передано мне не полностью?
Почему “проработка преступления” фактически стала условием свободы, хотя я отрицаю преступление и продолжаю использовать правовые средства?
Почему голодовки против блокировки защиты используются против меня?
Почему моя публичная документация рассматривается как опасность?
Почему российский анти-путинский активист, чья организация преследуется в России, теперь дополнительно сталкивается с угрозой выдворения?
Я требую, чтобы парламентарии проверили:
Здесь человека исправляют — или заставляют молчать?
Здесь защищают общество — или берлинскую юстицию от разоблачения?
Здесь применяется право — или защищается ошибка, потому что её раскрытие стало слишком опасным?
Моё решение
Я говорю ясно:
Я не дам ложное признание.
Я не продам свою невиновность.
Я не откажусь от права на пересмотр дела.
Я не прекращу свою документацию.
Я буду публиковать имена и документы, если это служит расследованию.
После освобождения я буду требовать парламентского, журналистского и правового расследования.
Я продолжу бороться за реабилитацию.
Если это означает, что я пока не выйду на свободу, значит, это цена.
Но я не буду сам участвовать в спасении ложного приговора.
24.06.2026 я отказался не от свободы.
Я отказался от лжи.
Публикация
Это заявление будет опубликовано вместе с моими письмами в Земельный суд Берлин I, моей жалобой в порядке служебного надзора, соответствующими приложениями и судебным решением.
Оно будет направлено журналистам, депутатам, правозащитным организациям и заинтересованной общественности.
Сайт: https://bagrash-justice.github.io/bagrash/de/index.html
Видео: https://www.youtube.com/watch?v=PMXZ9zm35MI
Дмитрий Баграш
JVA Heidering, 25 июня 2026 года