Советский человек в зеркале индоевропейских архетипов
За время войны РФ против Украины образы толкиновского Мордора и орков стали очень активно использоваться пропагандой и публицистикой, причем по обе стороны фронта. В большинстве случаев, все это не более, чем ругань. Однако нельзя не заметить, что носители советской идентичности уже очень давно с известной симпатией присматриваются к мордорскому символическому ряду, созданному Джоном Рональдом Руэлом Толкином — с симпатией, на первый взгляд кажущейся иррациональной и даже извращенной, но в действительности — логичной и совсем неслучайной.
Литературный подвиг Толкина
Но прежде всего нам необходимо попытаться дать точную оценку художественному творчеству Толкина в целом. И при жизни, и после смерти его атаковали самые разные критики и просто злопыхатели: кому-то созданный им мир казался слишком простым и черно-белым, кто-то высокомерно рассуждал о том, что «Властелин колец» ни в коем случае нельзя признать прозой «высшего класса». С последним, впрочем, можно даже согласиться — трилогия Толкина не является прозой высшего класса, это — гениальное творение и уникальный литературный подвиг, с которым очень немногое можно сравнить не то, что в XX веке, но и вообще на протяжении последних столетий. И именно сейчас, в веке XXI-м, мы, наконец, можем увидеть это вполне ясно.
И дело тут, конечно же, не в литературной технике, не во «взвешивании каждого слова». На протяжении тысячелетий крестьянская среда была хранителем и генератором фольклора, этнической традиции и той «народной веры», без которой эта традиция немыслима. Со времен первых землепашцев и вплоть до XX века крестьянин жил в особом, мистическом мире: мире лесных и озерных духов, леших, банников и домовых. В лесу его подстерегали тролли, на реке — пели русалки, а за печкой жил домовой. Именно крестьянство на протяжении тысячелетий являлось тем резервуаром и генератором, где сохранялись, воспроизводились и адаптировались архетипы индоевропейской традиции — в виде мифов, легенд и сказок. И именно они были фундаментом для всякой европейской национальной литературы, и в случае русской литературы эта связка особенно очевидна (Арина Родионовна — Александр Пушкин).
Однако научно-техническая революция, первые индустриальные всполохи которой начали менять мир в XIX веке, в XX и особенно в XXI столетии привела к тому, что в развитых странах крестьянство — таким, каким оно было на протяжении более чем пяти тысяч лет — стало стремительно исчезать. Если сто лет назад много где в Европе еще вспахивали землю плугом, в который запрягали лошадей или быков, то сегодняшние фермеры управляют своим хозяйством через компьютерную сеть, и имеют по два-три высших образования. Такие люди не отрываются от корней полностью, но, конечно, они уже не отпугивают упырей веточкой рябины и не боятся, что в собственном джакузи с них сдерет шкуру банник.
То фольклорное, почти мистическое, пространство, в котором существовало историческое крестьянство, разрушается, а вместе с ним исчезает и генератор фольклорной традиции, базировавшейся на индоевропейских мифах, символах и ценностях.
Но в канун этого исторического перелома в среде британских католических интеллектуалов появляется Толкин. Ученый мирового уровня, человек исключительной образованности, подкрепленной очевидным писательским талантом, и при этом искренний, верующий христианин, он сумел под одной книжной обложкой уместить все базовые индоевропейские идеи и архетипы в том их прочтении, которое было в общем типично для западной, германской традиции.
Конечно, по сравнению с живой народной культурой, «Властелин колец» Толкина — это очевидный эрзац. Но — эрзац высочайшего качества, и при этом понятный самой широкой аудитории. И именно через него на протяжении уже нескольких поколений городские дети усваивают традиции и архетипы, которые более им почерпнуть негде — крестьянских бабушек и дедушек, от которых они могли все это воспринять естественным порядком, уже почти нет, а скоро — не будет вовсе.
По сути, Толкин сберег для массовой аудитории, пусть и в упрощенной, и усеченной, форме, базовый набор индоевропейских архетипов, мифов, образов и ценностей. И это было делом исключительной значимости, по сравнению с которым любая «острая» критика выглядит откровенно ничтожной. И именно поэтому, взвешивая на моральных весах сегодняшние реалии, люди столь часто обращаются к образам Толкина — ибо именно через эти образы им легче всего подключиться к тем индоевропейским архетипам, которые лежат в основе всех европейских культур.
Орки — существа «с базовой моралью»
Автор «Сильмариллиона» и «Властелина колец» всегда протестовал против того, чтобы в его сюжетах и образах видели аллегории и прямолинейные аллюзии. Очевидно, что их там нет — для этого его книги слишком глубоки. Однако комбинации архетипов и мифических символов, при наложении на актуальные реалии, неизбежно дают очевидные выводы.
В наступлении индустриального мира и массового общества Толкин видел зло. Мир машин в его творчестве противостоит миру живой природы, миру благородства и мудрости. Вполне естественно поэтому, что орки — слуги тьмы, являются в его легендариуме самым «индустриальным» народом: «Гоблины, надо сказать, жестокие, злобные и скверные существа. Они не умеют делать красивых вещей, но зато отлично делают все злодейское. Они не хуже гномов, исключая наиболее искусных, умеют рыть туннели и разрабатывать рудники, когда захотят, но сами они всегда грязные и неопрятные. Молоты, топоры, мечи, кинжалы, мотыги, клещи и орудия пытки – все это они прекрасно делают сами или заставляют делать других. Другие – это пленники, рабы, которые работают на них, пока не умрут от недостатка воздуха и света. Не исключено, что именно гоблины изобрели некоторые машины, которые доставляют неприятности человечеству, особенно те, которые предназначаются для уничтожения большого числа людей за один раз. Механизмы, моторы и взрывы всегда занимали и восхищали гоблинов».
Происхождение орков (они же гоблины) в рамках «теологии» толкиновского мира так и осталось до конца невыясненным. По одной из версий, Моргот похищал эльфов и посредством жутких экспериментов и магии трансформировал их в орков. Однако из писем и заметок Толкина видно, что сам он считал эту трактовку сомнительной. Но, во всяком случае, орочьему мышлению не чужда свобода воли, пусть и ограниченная. Кроме того, орки хотя всегда и подчинялись Морготу и Саурону, но делали это не добровольно, и в глубине души ненавидели своих повелителей.
Примечателен, в этом отношении, и диалог двух орочьих командиров, Горбага и Шаграта в последней книге трилогии:
«…От этих Назгулов дрожь берет. Живьем обдерут и оставят голым на той стороне, в холоде и мраке. Но Хозяин их любит, они теперь у Него в первых любимчиках, так что помалкивай. Служба в Городе — не сахар, честно тебе скажу.
— Пожил бы ты здесь, по соседству с Шелоб! — буркнул Шаграт.
— А я бы не прочь пожить там, где нет ни Шелоб, ни Назгулов. Да вот война… Может, когда она кончится, станет полегче.
— Говорят, дела идут успешно.
— Мало ли что говорят, — хмыкнул Горбаг. — Поживем — увидим. Но если все пойдет как надо, места на земле прибавится. Что скажешь, если нам при случае смыться, набрать надежных ребят и зажить где-нибудь своим домом? Чтобы добыча под боком и никакого начальства.
— Да-а, — протянул Шаграт. — Как в старые добрые времена!»
Здесь видно сразу несколько примечательных моментов: оркам совсем не нравится служить «хозяину», они вообще предпочли бы бежать от него и от любого начальства (в английском оригинале — «боссов»), чтобы жить на воле, разбоем. Также очевидно, что им близки такие ценности, как дисциплина и храбрость (как минимум — бандитская удаль). Примечательно, что один из авторитетнейших исследователей творчества Толкина, Том Шиппи, анализируя этот фрагмент, приходит к выводу, что орки обладают «базовой моралью», «во многом схожей с нашей». Однако ее наличие не мешает им наслаждаться чужими страданиями и служить злу.
В целом, здесь мы видим одну из главных идей Толкина, абсолютно естественных для него, как для практикующего католика: зло не субстанционально, оно есть лишь умаление добра и извращение изначально доброго и совершенного творения. И следы этого первичного совершенства и красоты остаются даже в орках, но — в чрезвычайно искаженном виде.
Орочий класс-гегемон
Советское общество, будучи продуктом коммунистического тоталитаризма, официально объявляло так называемый рабочий класс господствующим, «классом-гегемоном». Пролетариат считался и самым прогрессивным, и самым выдающимся в творческом и политическом отношении, и, конечно же, моральным эталоном. С мозаик и полотнищ соцреализма на обывателя взирали эллинские гимнасты с уверенными улыбками СС-шарфюреров, одетые в робы сталеваров или метростроевцев — футуристические жители «мира Полудня» Стругацких. Однако реальный советский пролетариат — и это знали все, от маленьких детей до сановных маразматиков в Политбюро — был похож не на это всё, а на то, о чем говорит один из героев «В круге первом» Солженицына:
«…Удушишься в этих пятиэтажных клетках в одной квартире с передовым классом.
— С кем это?
— С пролетариатом… Кто домино как гвозди бьёт, радио не выключает от гимна до гимна. Пять часов пятьдесят минут остаётся спать. Бутылки бьют прохожим под ноги, мусор высыпают вон посреди улицы. Почему они — передовой класс, ты задумывался?.. Самый дикий!.. Крестьяне с землёй, с природой общаются, оттуда нравственное берут. Интеллигенты — с высшей работой мысли. А эти — всю жизнь в мёртвых стенах мёртвыми станками мёртвые вещи делают — откуда им что придёт?»
К этой характеристике стоит также добавить крайне высокий уровень бытовой агрессии и криминала (который часто не попадал в официальную статистику, а статистика до перестроечных времен — скрывалась). Но еще более примечательной была мораль этого условного и безусловного пролетариата, обитавшего в сталинских бараках, а затем в хрущевских и брежневских «пятиэтажных клетках».
В сущности, единственным моральным ориентиром для советского человека, начиная со времен урбанизации, стали полууголовные, «пацанские» понятия, которым учила «улица» и которые по умолчанию признавались нормой в обществе в целом. В своей основе это незамысловатый нравственно-этический кодекс, который можно видеть у большинства организованных преступных группировок в мире. Здесь есть определенные табу: уважение к родителям и особенно — к матери, запрет на доносы, запрет на воровство «у своих». Ценится верность слову, смелость — «удаль». Но при этом насилие, в том числе и садистическое насилие, воровство и т. д. в отношении «внешних» не считается серьезным прегрешением, или же не почитается таковым вовсе. Именно в СССР «понятия», в обычных условиях ограниченные исключительно криминальной средой, стали общественной нормой. И популярность в пределах неосоветского пространство таких сериалов, как «Слово пацана», объясняется именно этим: для носителей советской идентичности именно показанное там «пацанство» является единственно понятной формой социальной организации, и единственно понятной морально-этической системой. (Этим же объясняется популярность «блатняка», АУЕ и т. д.)
И здесь уже очевидно, что архетипические черты орков и Мордора подозрительным образом начинают совпадать с базовыми характеристиками советских людей и СССР.
Орки Толкина — воплощение механистического, машинного начала, разрушающего гармоничный традиционный мир.
Ядро советского народа, согласно официальной идеологической догме — рабочий класс, индустриальный пролетариат.
Орки неспособны создавать что-либо красивое и не испытывают такой потребности, но успешны в изготовлении машин и особенно — оружия.
Советскому человеку, живущему в советском же городе, достаточно было оглянуться вокруг себя, чтобы понять истинные эстетические стандарты и своего правительства, и своих товарищей. Но оружия и прочих «взрывов и колес» имелось в избытке.
Орки ценят дисциплину и рабски повинуются «Хозяину», но при этом в глубине души ненавидят «Великое Око» и мечтают сбежать подальше от начальства, чтобы вольно жить легкой добычей и убивать «для удовольствия».
«Пацанская» мораль советских людей, в сущности, совпадает с орочьей «базовой моралью». То же желание свалить от «начальников», сбивать легкие деньги с «лохов», начиная с одноклассников и заканчивая мировым сообществом, то же лицемерное почтение к «Хозяину» в лице правящего режима, та же тайная ненависть и желание от него спрятаться.
Ну а про то, что орки используют в своих производственных работах захваченных пленников, нечего и говорить — параллели тут слишком очевидны…
Толкин явно не собирался изображать советские социальные, моральные и духовные реалии, когда тщательно формировал образ Мордора и орков. Но, поскольку в основании его творчества лежало глубокое понимание фундаментальных нравственных и психологических законов, а также христианское видение природы этого мира, получился своего рода волшебный кристалл — Палантир, в котором будущая реальность отразилась очень ясно…
Советские узнают себя
Интересно, что, самое позднее, в 1990-е годы начинают появляться первые русскоязычные рассказы-фанфики, в которых Мордор и орки предстают положительной стороной — жертвами эльфийской агрессии, причем очевидно, что и Мордор, и его обитатели ассоциируются с СССР. Поначалу это воспринималось исключительно как шутка, но последующие события показали, что под хохмой скрывались куда более глубокие пласты.
Любой более-менее думающий житель РФ, ассоциировавший себя Советским Союзом и его наследием, не мог не заметить, что среди толкиновских образов и символов к реалиям СССР ни Гондор с Нуменором, ни Ривендел, ни даже буржуазный хоббитский Шир никак не пристыковываются. А вот Мордор — дело иное. Хрущевки и брежневский брутализм, промышленная застройка и «спальники» — мордорская эстетика здесь проступала слишком явно. Равным образом и мужики в гаражах, «учившие жизни», и «пацаны» со двора по своим жизненным установкам были явно ближе к «базовой морали» Горбага и Шаграта, но никак не к рыцарским идеалам Элессара или Теодена. И даже простая, естественная любовь к ухоженным уголкам хоббитского Шира явно не вязалась с миром гоп-стопа и вечным запахом мочи в подъездах. Те самые индоевропейские архетипы, которые в концентрированной форме заложил в свою работу Толкин, неизбежно порождали движение в самых недрах сознания читателей — движение, в большинстве случаев, неосознанное, но очень мощное.
Выбрать красоту, рыцарство, подвиг — то есть выбрать мир эльфов, людей и хоббитов Средиземья — означало подсознательно противопоставить себя окружающей реальности. Противопоставить «пацанским» понятиям, «нашим», которые полностью вписывались в орочий образ. И потому сознательный выбор в пользу советского «патриотизма» и неосоветского ресентимента неизбежно активировал соответствующие архетипы, которые также неизбежно проявлялись через толкиновский символический ряд. То, что один из самых первых, открытых пропагандистов неосоветизма — Дмитрий Пучков — взял псевдоним «Гоблин», отнюдь неслучайно: сработал базовый архетип.
Постепенный рост популярности орочьей, мордорской символики и эстетики полностью совпадает с процессом, который можно было бы назвать выходом советского человека из шкафа. Истоком советской идентичности является человеконенавистнический коммунистический эксперимент. В ее основе — всестороннее, каскадное предательство: предательство веры, которую русский народ исповедовал тысячу лет, предательство монархии и трехсотлетней династии, предательство собственного народа — отказ от этнонациональной русской идентичности в пользу идентичности космополитичной, советской. Однако в период классической советской системы, окончательно сформированной Сталиным, существовала установка, что все эти предательства, преступления и мерзости были все же малым злом, которое искупается неким великим добром: построением коммунизма (как максимум), «победой над фашизмом» (как минимум). Классический советизм пытался скрывать свою темную сторону, прятать и замалчивать свои преступления.
Однако в 2000-е годы здесь происходит важнейший, системный перелом. Интересно, что начинается он (похоже) в основному снизу, но впоследствии получает зеленый свет на государственном уровне. Неосоветизм перестает стесняться своей безнравственности, своих преступлений и своего садизма. Вместо возмущения «охаиванием» «воинов-освободителей» начинается демонстративное: «на Берлин за немками!» Вместо «мы за мир!» — «можем повторить». Советский человек больше не хочет притворяться, он хочет быть самим собой — и мордорская эстетика и символика становится всё популярнее. И можно сколь угодно рассуждать о том, что, например, «оркская» песня Михаила Елизарова — это «просто стёб». Но, не касаясь сортов елизаровых, стоит, в первую очередь, посмотреть на то, как эта песня воспринимается очень многими обитателями РФ: со зверской серьезностью, буквально со слезами на глазах.
Быть орком — уже не оскорбление, отныне это — предмет гордости. Своя своих познаша.
Созданный Толкином компендуим индоевропейских архетипов и мифов стал зеркалом, заглянув в которое, советский человек неожиданно ощутил и… принял свою темную, демоническую природу. Именно в изуродованных слугах тьмы, чья изначальная сущность была чудовищна искажена экспериментами Врага, он увидел свобственные черты — и черты того мира, в котором он рос и который ему с детства велели считать родиной. И такое узнавание мы по праву можем назвать духовным явлением: оно не имеет прямой связи ни с этнической традицией, ни с языком. Это именно познание и признание собственной духовной сути и того, что она рождает в различных плоскостях материальной реальности — культурно-эстетической, социальной, политической и моральной. Работы Толкина всегда вызывали аллергию у тех, кто сознательно боролся против христианской цивилизации — достаточно сказать, что в Италии левая интеллигенция их объявила фашистскими, благодаря чему, в свою очередь, толкиновская символика была взята на вооружения неофашистскими группами, а итальянский перевод «Властелина колец» сильно запозднился. Советский человек, ассоциирующий себя с орками, в этом отношении не уникален — левая, богоборческая среда по всей планете видит своих скорее в толкиновских гоблинах, чем в людях и эльфах.
Что лишь подтверждает истину, которую мы знаем от Святых Отец: в каждом человеке есть семя греха. В каждом из нас существует зародыш собственного внутреннего орка. Однако именно советская реальность и сменивший ее неосоветизм создали эталонные условия для того, чтобы этот орк не только вырвался на свободу, но и стал героем и примером для подражания.
Димитрий Саввин