О чём писали газеты 100 лет назад: В Москву начали прибывать большие партии новых беженцев

Сказав “ни мира, ни войны, а армию распустить“, тогдашний советский нарком иностранных дел Лев Троцкий решил, что Первая мировая война для России закончилась.Но мирный договор подписан так и не был, а потому и война не закончилась…

По путям к Петрограду, и Москве движутся немецкие войска, и, не встречая ни малейшего сопротивления, без выстрела занимают русские города и сильнейшие крепости. В Минске население встретило входящих немцев “почти с энтузиазмом”. В Москву начали прибывать большие партии новых беженцев, спасающихся от германского наступления, – сообщают “Русские Ведомости” (№30 от 24 февраля 1918 года). Среди беженцев много почтово-телеграфных служащих. Они являются на почтамт и просят работы…

О народе, утратившем волю защищать себя

По путям к Петрограду, к Москве движутся немецкие войска, и, не встречая ни малейшего сопротивления, без выстрела занимают русские города и сильнейшие крепости. По льду Ботнического залива, как двести лет назад, идут шведы; на двух противоположных концах Черного моря вторглись или готовятся к дальнейшему вторжению в Россию румыны и курдские шайки.

Но в том невиданном и неизгладимом несчастье и позоре, — их не со вчерашнего дня переживала сознательная Россия, и они теперь только приняли те осязательные очертания, что их увидели и слепцы, и безумцы, — самое страшное и горькое не в этом. Не в захвате новых русских территорий и даже не в возможном умалении России до пределов прежнего Московского государства, — самое страшное в том, что ни в народе, ни в обществе почти не просыпается воля к сопротивлению врагу, воля к национальной защите, к охране себя и своей страны.

Прошло несколько дней с начала немецкого наступления. Мы читаем воззвание совета народных комиссаров, призывающих защищать советскую власть. Однако в разговорах с газетными сотрудниками хозяева Смольного не могут скрыть своего возмущения перед тем, что армия, — или, вернее, ее жалкие остатки, — и рабочие относятся спокойно к вторжению немцев. Сегодняшний день газеты сообщают, что в Минске население встретило входящих немцев “почти с энтузиазмом”. Пусть это — очередная выдумка печати, но разве эта выдумка не похожа на самую горькую правду, как две капли воды?

Где признаки малейшего национального подъема и энтузиазма? Ведь неправда же, что вся русская история отказала нашему народу в национальном сознании! Разве такой более ста лет назад встретила Россия французов? Разве тогда зашедший глубоко в страну неприятель не должен был действительно считаться с партизанской войной, речь о которой вызывает теперь только ироническую улыбку на лицах военных людей.

Я помню недавнюю встречу. На узловой станции в купе вагона ворвалась группа молодых солдат, — обычных русских солдат с циничными шутками веселости, что едут с фронта домой. Они почти не участвовали в войне; часть их приехала к моменту дележа полкового и дивизионного имущества. Поделили и распустили полк; сами себе составили отпускные бумаги. “Теперь пусть немец идет, страдать некому: никого на фронте не осталось. Украина? Пусть забирает себе, — теперь все международное будет”.

Эти солдаты, в которых примитивное национальное сознание так удачно для них и для их вдохновителей переплелось с интернациональной пропагандой, конечно, не услышат призыва народных комиссаров и не пойдут защищать ни Россию, ни даже советскую власть. А послушайте среди десятков и сотен тысяч голодных людей, ищущих теперь по России хлеба для себя и для своей семьи, послушайте какие проклятия посылают они по адресу красногвардейцев, этих наиболее ярких и символических представителей советской власти на местах. “Хоть бы немец пришел: он порядку им даст”. Смогут ли, захотят ли крестьяне и рабочие северных губерний и почти всех городов защищать Россию и олицетворяющую ее теперь советскую власть?

А обычная русская интеллигентная семья? За последнее время нами пережито столько, что мы с большим усилием и трудом вспоминаем то, что было еще недавно, всего 3,5 года назад, в начале войны. Разве тогда среди русского общества не было истинно национального подъема, твердой воли защитить свою родину? Неправда. Они были! Но как страшно изменились с тех пор наши национальные и политические оценки. И дело, конечно, не в усталости и утомлении, даже не в сознании неудач и неизбежных поражений.

Зверства и разрушения в Калише? Но разве то, что пережили теперь большинство русских городов, — Москва, Киев, Харьков, Одесса, — пережили от русских рук и от русских снарядов, также не щадивших ни женщин, ни детей, ни богатых, ни бедных, — разве это не менее, а может и более ужасно? Расстрелы без суда в Бельгии? А те сотни расстрелянных без суда, часто только за то, что задержанные офицеры ими заподозрены в сочувствии контрреволюции на победоносном пути советских войск? Реквизиции и контрибуции немцев с завоеванного населения? А отряды красной гвардии и балтийских матросов, которые по всей России с оружием в руках завоевывают себе права разбоя? Сколько теперь русских интеллигентных и даже неинтеллигентных семей, которые имели и имеют несчастье считать среди своих близких бывших офицеров русской армии, сколько их жило и еще живет страхом жестокого, бессмысленного самосуда? Одни волны Выборга и севастопольской бухты знают столько человеческих драм, о каких и не снилось нашим внешним завоевателям.

Но пусть все это так. Пусть та дикая и для многих страшная жизнь, на которую обречена Россия последние месяцы, пусть оно по-человечески объясняет общественное настроение; общество не находит в себе национального подъема и энтузиазма, яркого желания защищать против врагов эту свою “собственную жизнь”, ставшую такой позорной…

Беспрепятственное продвижение немцев по русской территории, это — только последний акт той драмы, которая уже давно развертывается перед нашими взорами. Ее основные контуры обрисовались еще задолго до появления у власти большевиков. Может быть, июль и август прошлого года были самыми критическими месяцами нашей истории. Тогда уже было ясно, какими приемами расстрелов и разбоя будут строить социальные фанатики, если не говорить уже о других, свои замки человеческого счастья. Было ясно, к чему неминуемо придет армия, усталая и плохо снабженная, управляемая речами и воззваниями…

Суждено ли нам за год безумия заплатить десятилетиями чужеземного господства, взвешена ли наша родина, Россия, на весах истории и найдена слишком легкой, или для нас еще возможно спасение? В данный момент, кажется нам, это — дело индивидуальной веры или индивидуального отчаяния.

Н.Якушкин

Самостийники о “меньшом брате”

На одном из последних заседаний украинской центральной рады, когда при громких “оклесках” провозглашалась самостийность украинской республики, представители национальных меньшинств протестовали против разрыва вековых связей, соединяющих Украину с Россией, и даже голосовали против четвертого универсала (закон, которым была провозглашена независимость антибольшевистской Украинской народной республикиприм.ред.). Столь дерзостное поведение вызвало глубокое возмущение оффициоза рады, “Народной Воли”:

Как смеют эти “москвофилы”, — негодует орган пана Грушевского, — получившие великие и богатые милости из рук украинских самостийников, протестовать против разрушения “великой тюрьмы народов” России…

Условия мира

В “Вечерней Правде” о новых условиях мира, предложенных германским правительством, сообщают следующее:

“Новые немецкие условия воспроизводят, в сущности, брестские условия, но только в более откровенном виде. Они дополнены также теми условиями, которые в Бресте либо совсем не были предъявлены, либо считались “сами собой разумеющимися”.

Сюда относится: 1) установление германских полицейских в Эстляндии и Лифляндии впредь до создания упорядоченных учреждений, 2) установление советским правительством мира с народной Украинской республикой, 3) вывод русских войск из Финляндии и Украины, 4) отказ советского правительства от пропаганды в Германии и в оккупированных областях”.

Но в Таврическом дворце уверяют, будто приведенные “Правдой” сообщения о наших условиях мира неполны. Указывают, что германцами выставлены еще следующие дополнительные требования: 1) Сохранение торгового договора 1904 г., по крайней мере на срок до 1925 г. 2) Установление беспошлинного ввоза угля и руды в Россию. 3) Оставление в руках Германии крепости Двинска. 4) Демобилизация старой и новой русских армий. Кроме того, в Таврическом дворце передают слухи о том, что будто для ответа на это новое предложение германского правительства дано 48 часов.

Таковы новые мирные условия германского правительства. В политических кругах подчеркивают, что условия эти дословно представляют именно то, чего более всего опасались в Смольном, и что считалось там совершенно неприемлемым, как открытое поползновение австро-германского правительства вмешаться во внутренние дела Российской республики и взять под свое открытое покровительство не только Эстляндию и Финляндию, но и Украину…

Во Пскове

Из Пскова сообщают. Город объявлен на осадном положении. Порядок и спокойствие поддерживаются чрезвычайным революционным штабом. Никаких беспорядков не происходило и не происходит. Настроение города и пребывающих в нем частей бодрое. (на самом деле в Псков к тому времени уже вступили немцы, – прим.ред.). В управление Северного фронта являются делегации от различных частей с просьбами принять меры для противодействия наступающим немецким шайкам. Наступление немцев производится небольшими разъездами, которые пока не встречают сопротивления вследствие неимения об этом определенных инструкций. Так было в Режице, которая была занята небольшим отрядом, настолько немногочисленным, что он даже не мог захватить телеграфа, который действовал до сегодняшнего утра.

Валка в наших руках и спешно эвакуируется. Успели вывезти 70 паровозов и весь подвижной состав.

Между Полоцком и Витебском

В Витебске, по частным сведениям, принимаются экстренные меры для эвакуации города. Полоцк занят германскими войсками 21 февраля, около 6-ти час. вечера. Немцы угрожают Витебску…

Нет более и не будет России»

Копенгаген (От нашего корреспондента). 20-го (7) февраля. Сотрудник “Vorwarts” беседовал в Берлине с украинским делегатом Остапенко, заявившим, что Украина отложится от России даже и в том случае, если большевистское господство закончится. Между Украиной и Великороссией, — вещал Остапенко, — нет общих интересов, и Украина добивается только таможенного союза с Россией. Заявления Остапенко находят иллюстрацию во втором украинском воззвании к немецкому народу, где говорится: Большевики руководствуются известной жадностью ненасытного великорусского народа, угнетателя Украины.

Известный империалист Пауль Рорбах в присутствии украинских делегатов сделал доклад об Украине. Между прочим, он сказал: “Нет более и не будет России. Благодаря немецкому оружию и смелому решению Украины удалось свалить колосса на глиняных ногах”. Редактор одного украинского издания в заключение заявил об искреннем желании Украины жить в дружбе с немцами.

Новые беженцы

В Москву начали прибывать большие партии новых беженцев, спасающихся от германского наступления. Среди беженцев много почтово-телеграфных служащих. Они являются на почтамт и просят работы. По поводу этих беженцев на почтамте получена телеграмма народного комиссара Прошьяна: “В случае прибытия к вам или в учреждения, подведомственные вам почтово-телеграфных служащих и пленных, бежавших из местностей, занимаемых теперь неприятелем, прикомандировывать их к оседлым учреждениям, с выдачею им только содержания по их должностям из любых источников и даже из переводных сумм. В случае неимения бежавшими удостоверений, ограничивайтесь опросом, приняв все меры к выяснению действительной должности и содержания бежавшего. Немедленно сообщите в ваши учреждения, наложенное для обязательного исполнения”.

Новости партнёров

Комментарии

Комментарии

Похожие материалы из этой рубрики