RSS

Артем Чапай: Как я был “террористом”

Репортер INSIDER попал в руки “своих” в тылу АТО и на собственных ребрах почувствовал, как мало еще понимал, что такое военное положение.

Уезжая в Изюм, я не собирался на войну: все равно не отличаю БТР от БМП. Меня интересовали исключительно социальные аспекты. Настроения, особенно мирного населения. И я представить не мог, что за разговор с солдатами у сельмага меня считать шпионом.

Теперь я знаю, что такое “яма”. Непросто позавтракать, когда ты в наручниках, а глаза и верхняя часть головы замотаны непрозрачным скотчем. Но надо, к тому же быстро. Ты не знаешь, сколько еще тебя будут держать. У тебя болит между глазами и под ребрами. И только тут ты понимаешь, что это война.

– Мы должны были все проверить, – говорит голос, потому что глаза завязаны. – Надеюсь, вы понимаете, что это было необходимо.

– Я понимаю.

– И скажите всем, с кем вы там общаетесь, чтобы в зону АТО так просто не ехали. Только с конкретной целью, только в конкретное место.

Изюм: мирный тыл

Изюм – городок Харьковской области, у которой стоят украинские войска.

43-летний Анатолий из Славянского района возвращается с заработков из Москвы и утром не может проехать через закрытое КПП.

– Мне бы только добраться. И будем с женой думать, что делать дальше. Куда мне деваться? Брать детей, жену и снова все начинать с нуля.

У него трое детей. Он десять лет назад переехал в Святогорск из Донецка по экологическим причинам. Анатолий как бывший экологический активист считает, что “Славянск восстал” из-за планов добывать рядом сланцевый газ:

– Правда, потом сюда действительно несколько российских диверсантов пробрались, – говорит он. – Но сначала все было из-за сланцевого газа. Протестовать еще при Януковиче начали.

– А при чем тут нынешняя власть? – Не понимаю я его логики.

– Так они сказали: нам российский газ не нужен. А если здесь начнут добычу – по Донцу пластмасса потечет вместо воды, – убеждает меня Анатолий.

После начала АТО в Изюме появились люди из Славянска. По данным райгосадминистрации, таких в городе около двухсот. Кроме того, люди уезжают самостоятельно и не обращаются за помощью. Я видел в электричке нескольких, которые ехали в село к родственникам. Те, у кого дачи вдоль Донца – переехали туда. Проблем с выездом из Славянска для гражданских практически нет: на КПП, где я был свидетелем, только проверяют документы и багаж.

Во многих изюмчан, с которыми говорил, есть родственники в Славянске.

– А что нам в них думать, – отвечает 49-летний Юрий на мой вопрос об отношении к ДНР, – Мы такие же, как они.

– Вы с оружием НЕ воюете, – возражаю.

– Это да, – чешет голову Юрий и замолкает.

“Армия как армия” и “правосеки” в погонах

Я спрашиваю в Изюме снова и снова, как относятся к армии. Негативно относятся преимущественно люмпенизированный люди, интеллигентного говорят:

– А как к ней относиться? Армия как армия. Это правительство мы не любим.

Несмотря нелюбовь в Киев, агрессии местного населения к солдатам на местах практически незаметно. Воинов преимущественно жалеют: “Они здесь не по своей воле”. Женщины называют военных “солдатиками”. В первые дни носили пищу.

Юрий Шелест, руководитель аппарата Изюмской райгосадминистрации

– Просто тех, кто пророссийский, больше видно, они считают нужным высказаться. А проукраинские люди больше делают, чем говорят.

Самих солдат в городе мало. Один из тех, с кем удалось поговорить, просил снова вспомнить об известной теме 95-й житомирской бригады десантников: мол, по документам они находятся на обучении, а по факту здесь, на передовой. И погибают. В тот день погибло еще двое.

Среди других, с кем я успел поговорить до задержания, настроение боевое. Утверждали, что до сих пор не зачистили город только потому, что не было четкого приказа. “Но там Чечня”, – говорил один из десантников-контрактников. На просьбу уточнить, пожал плечами: “Ну, там есть чеченцы. И вообще”.

Не все настроены по-боевому. Один просил назвать его фамилию, потому что он давно должен был быть комиссован, у него маленький ребенок – двух лет нет. Я смотрел на него, и хотелось плакать от бессилия: он думает, что я могу ему хоть чем-то помочь?

Утром КПП был закрыт, и я успел обойти весь город. Интервью в райгосадминистрации, vox populi на улицах. Побывал даже на входе в интересную часть  города, где, по слухам, стоит “Правый сектор”. Несмотря на “секретность”, весь город знает, где расположены подразделения украинских сил. Меня провели прямо в спорткомплекс за зарослями кустов в глубине парка.

Конечно, “Правый сектор” оказался ложью. Там стояли полтавские милиционеры – обычные оперативники и ППСники. Вечером они порой выходят в парк, в майках и тапочках, пьют пиво, щелкают семечки. Многие подкачанный и с короткой стрижкой. В Киеве таких, не разбираясь, записали бы в “титушкы”, ну а здесь – “правосеки”.

Село и люди

КПП открыли, но автобус в нужное село так и не пустили. Село специально не называю, хотя на местах все равно все все знают. Поехал на такси. Думал наивно: пообщаюсь с крестьянами, потом еще раз – в четвертый раз – позвоню пресс-секретарю, подойду к КПП лагеря, поговорю с солдатами, потом посплю – и обратно.

Позвонил сельскому голове, он поселил меня у почтальона. Оставил у нее вещи и ушел к людям.

Интересное отношение к армии. С одной стороны, кроме, собственно, головы, крестьяне против того, чтобы здесь стояли солдаты. У них дети в детсаду (кстати, оборудованном пластиковыми окнами по совместной программе Евросоюза и ООН), а рядом теперь постоянно стреляют. Во многих, опять-таки, родственники в Славянске и районе. С другой стороны – солдатам, опять-таки, носили пищу в первые тяжелые времена. Девушки и разведенные женщины с солдатами флиртуют.

– Ты смотри, – предостерегает одна женщина другую, разведенную. – А солдатики – народ дружный. Один слезает, другой залезает.

И смеется в кулак. Вечером у нее свидание.

– К тебе? – Спрашивает подруга.

– Нет, на кофе вон там, – показывает на сельмаг. – На кофе, все по-честному.

Напротив сельсовета – конечно, сельский магазин. И там на террасе есть солдаты. Некоторые нетрезвые. Вспоминается рассказ одного из руководителей АТО, что трагическая история с украинскими военными во Волновахой произошла из-за 10 ящиков водки, которые ребятам завезли накануне.

Эти ребята в селе под Изюмом смеются. И здесь патруль.

Меня забрали вместе с солдатами прямо у магазина, как “непонятного”.

Солдат повели под трибунал, меня в “яму” до выяснения личности. В списке аккредитованных меня не нашли.

Я был уверен, что аккредитован. Из редакции позвонили в пресс-службу СБУ, там дали инструкции. Отослали копию паспорта, официальное письмо с печатью. И я поехал в Изюм, как делал бы в мирное время. Я предупреждал пресс-секретаря, что приеду в деревню, и не получил возражений. “Работайте по собственной программе, только не попадайтесь в непонятные ситуации, как такие-то и еще такие-то”, – сказал мне он. Не знаю, о чем это он, подумал я тогда, но я никуда не лез.

Ошибка номер один: не получил официального письменного распоряжения. Ошибка номер два – общение с пресс-секретарем только по телефону, без личной встречи.

Впрочем, как оказалось потом, подобное происходит и со специализированными военными корреспондентами, которые постоянно на месте и имеют все возможные виды аккредитации. Кому-то не дают работать, кого-то бьют по подозрению работы на врага: Аркадий Бабченко – лишь один из них, и тоже не первый. Такое происходит и с теми, кто постоянно работает с “нашего” стороны. Как потом скажет мне контрразведчик в маске, “а на войне, как на войне”.

Журналисты – это жирные зеленые мухи

Военный патруль забрал меня в машину “за компанию” с солдатами. Командир патруля сначала хотел выгнать меня, а потом передумал – забрал документы и посадил снова в машину. Я записал это в плюс нашей армии: действительно, как это – не проверить?

На КПП забрали фотоаппарат и телефон. Тоже логично. Завязали глаза и повели. Тоже логично: чтобы не видел, как оборудован лагерь. Я сказал, где остановился и которому пресс-секретарей звонил. Думаю, теперь проверят и выведут назад. В рюкзаке, который оставил для безопасности (чтобы не думали, что там оружие) есть дополнительные права Союза журналистов и военный билет. Все легко проверить.

Но меня привели в место, которое среди знающих называется “яма”, хотя это была возвышенность. Похоже, машина. И слышу, что кроме меня, в ней есть еще кто-то. Дышит. Меня предупредили:

– Не разговаривать, а то будет применена физическая сила.

Когда меня вывели и впервые ударили, я даже не понял.

– У меня гибнут ребята! – Объяснил мне голос.

В палатке мне открывают глаза. Напротив – люди в масках, с автоматами, ножами. Начинается допрос. Странная игра: с одной стороны, не верят, что я журналист, и спрашивают, кто меня завербовал. С другой, отдельно бьют за журналистику.

– Это журналисты виноваты, что гибнут мои ребята. Знаешь, как это происходит? Появляются Идейные, как ты, и начинают раскачивать страну, – как потом окажется, это о Майдане. – И журналисты. ЕСЛИ БЫ НЕ журналисты, ничего этого бы не было. Это из-за тебя гибнут мои ребята.

Все откуда-то знакомо: чтобы оправдать жестокость, тебя делают лично виновным.

Это не все. Чтобы оправдать ее, человека надо дегуманизировать (за разумные слова меня тоже отдельно били). Дегуманизировать – значит сделать «не-человеком”:

– Знаешь, есть такая жирная зеленая муха. Говорят, она чует труп за сорок километров. И журналисты такие. У меня как только гибнут ребята, так сразу появляются журналисты. Ты сюда приехал делать имя на смерти моих ребят. Ты сначала сделай что-то для страны, а потом начинай писать.

Какие законы?

В какой-то момент, лежа на земле после того, как меня сбили с ящика ударом берца в живот, я же спросил:

– Вы работаете на украинское государство. Здесь что, законы не действуют?

– Какие законы? Здесь наших ребят убивают!

Закон один – военное время. Но вместе с тем оставляет ощущение, что все происходит по инструкциям. Просто это инструкции военного времени вместо мирных законов. Просто нам не говорят, что здесь война: ее называют “АТО”.

Бьют без садизма, дозировано и так, чтобы ничего не сломать: по ушам, по животу, по скулам, по шее. Все остальное – запугивание. Пугают отрезанием ушей, отрезанием сосков. Стреляют над ухом. Заставляют за три секунды ответить, “кто тебя завербовал”, с дулом пистолета во рту.

И ты рассказываешь. Будь о чем – рассказал бы все. И о ФСБ рассказал бы, и о ГРУ рассказал бы. Прошлись по биографии и оказалось: возможно, я работаю не на Россию, а на ЦРУ. Как как называлась та книга Эдварда Саида, которую ты перевел на западный грант? Ах “Гуманизм и демократическая критика”? Отдельный удар по “гуманизм” и отдельный за “демократическую”.

Когда тебе приставляют к затылку ствол автомата и спрашивают, которую ты исповедуешь религию, понимаешь, что хуже для страны произошло с нами за последние полгода – обесценивание человеческой жизни. Если смерть Нигояна или Вербицкого вызвала волны возмущения, то теперь – одним больше, одним меньше …

В какой-то момент тебе кажется, что логичным продолжением будет действительно застрелить тебя и вывезти на ту сторону: мол, это сделали сепаратисты. После побоев это даже не страшно, скорее обидно. И в голове фраза “ни за х ** собачий”. Страшно даже не за себя, а за родных: тебе уже все равно, а им – нет.

Спасибо, что армия

Жена нашла в моей “электронке” контакты всех пресс-секретарей и вышла-таки на того, с кем общался я. Пока меня угрожали “передать десантникам”, пресс-секретарь уже успокаивал жену: “Не переживайте, он не в террористов, а в армии”.

Потому что они все же как-то проверили меня, хотя утверждали, что “никто меня не знает”. Даже в худшие моменты я был рад, что это – армия. Возможно, работал стокгольмский синдром: я почти любил главного в маске, который меня допрашивал, в те моменты, когда мы для отдыха пели украинские народные песни. Возможно, я даже в худшие моменты понимал: здесь дисциплина и решение о моей судьбе принимает не выведеный из равновесия автоматчик, а какой-то усталый генерал. Я был рад до сих пор рад, что это была армия, а не какой-то самодеятельный отряд.

Я подписал документ, не имею претензий к действиям сотрудников АТО. И хотя подписывал его под дулом автомата – я действительно не имею претензий к конкретным действиям конкретных служащих.

Потому что, опять же, понимаю: все происходило по инструкциям, которые сейчас действуют вместо закона. Просто мы, “гражданские салабоны” (как меня назвали), не осознаем, насколько война отличается от мира – в том числе для “мирного” населения. Даже если эту войну называют АТО.

“Журналист” – это все-таки привилегированный статус. Меня очень легко проверить. Меня отпустили через ночь. “Номер первый”, который дышал в камере рядом, там уже долго. Я не знаю, кто он и за что он там: я боялся узнать лишнее о другом человеке, чтобы с меня не выбили эту информацию. Знаю только, что “номер первый” поднимал и держал передо мной ведро для мочи, чтобы я коснулся пальцами края ведра, чтобы смог попасть с завязанными глазами и связанными руками.

Другие люди

– Ты что думаешь, все террористы ходят с автоматами и в кирзачах? – Саркастически спрашивали меня во время допроса.

До того, как стать “военнопленным” и после я общался с гражданскими, убежавших из Славянска и Славянского района. Других – подслушивал. Между собой они часто называют террористов из Славянска – “патриотами”. Это информация к размышлению о том, почему армии будет тяжело полностью “зачистить” регион от террористов. А я думаю о том, что происходит во время допроса таких гражданских, если они попадают под допрос. Как им доказать, что они – не террористы?

Из другой стороны: солдаты украинской армии, постоянно рискуют жизнью. В голосах рядовых, которые водили и охраняли меня, чувствовалось сочувствие. А с другими я общался до задержания. У кого-то “боевой дух” высок. Многие из старших, заявляли мне контрразведчики, пришли потому, что их позвали командиры рот. А кто-то не называет своей фамилии и говорит, что давно демобилизован, а здесь его снова призвали, и он уже был в “этой Чечне” под Славянском и больше не хочет.

Когда я смотрю сейчас на солнце в Киеве, все кажется таким далеким и нереальным.

Труднее осознавать: то, что произошло со мной, – хоть и хуже в моей личной жизни (не так побои, как угрозы “медленной смертью” и т.п.), но это – только маленький эпизод из хеппи-эндом на фоне того, что происходит вообще. Со многими людьми, в том числе гражданскими, невинными, происходят и продолжат происходить значительно худшие вещи.

Я никак не могу оформить все в стройный текст. Гражданские беженцы, поддерживающих террористов. До скольки гражданских жервт может привести зачистка? Контрразведчики, которые говорят, что виной всему – Майдан и журналисты. Случайные люди, которые попадают в плен. Есть же сотни людей в плену террористов, уверен – в плену террористов значительно хуже. Непредсказуемостью.

И все это угрожает стать систематическим.

Те, кто думает, что знает правильный выход, просто ничего не понимает. В какой-то момент между побоями я просто сидел, смотрел в брезентовую стенку военного палатки и бормотал: “Не могу поверить. Не могу поверить”. Я не могу поверить, что это происходит в Украине.

Я пробую, пробую – и никак не могу оформить все в стройный текст, как умел раньше. Я только в тысячу раз глубже понял одно древнее пожелания:

Мир вам!

Артем Чапай

6.06.2014

Источник insider.ua, перевод с украинского rusmonitor.com

Комментарии

Комментарии